idle_dog

Кажется, это было в "Кловерфилде": упавшая камера никак не может сфокусироваться.

У Анны умерла мама. Заболела, измучалась, оставила ядовитый порошок, одной ложки которого вполне достаточно, чтобы убить слона, у-мер-ла — но никуда не ушла. Играет на пианино, ходит по коридорам, укладывает спать. Как пишут, «это ведь действительно всего лишь (всего лишь, да...) мир девочки, у которой умерла мама. В таком мире экзистенциально дозволено вообще все». Анна растворяет ложку порошка в молоке, и убивает отца. Анна представляет, как прыгает с крыши. Анна убивает сестер во время игры в прятки. У Анны умирает морская свинка. Анна подмешивает порошок в молоко тете. Анна предлагает его и безмолвной бабушке, прикованной к креслу. Смерть, самоубийство, убийство — вот на чем фокусируется маленькая опрокинутая камера.

Но порошок - просто сода и мамина шутка, а Анна — просто маленькая девочка с травмой. Повзрослевшая, она описывает свое детство с целями скорее терапии, чем драмы. Любопытный взгляд на детство, замечательные Джеральдина Чаплин и Ана Торрент, совершенно крышесносные эпизоды (танец девочек, игра в прятки etc.) — но если попытаться вербализировать некое недовольство этим фильмом, то выходит, например, следующее:
- милая версия "Шепотов и криков" Бергмана для читательниц журнала "Психология",
- прикрытый эксплуатейшн (бьоркоподобная девочка с глазищами, грустная песенка, вульгарная горничная, бабуля с фотографиями etc.)
Можно придумать что-то еще, конечно, можно найти придуманному оправдание, но в любом случае, фильм стоит посмотреть.

Ем тонкокожие, сладкие испанские мандарины и думаю о смерти. Она ведь совсем не страшная — когда умираешь сам. Но когда ты маленький, она, должно, быть просто бесит.

всю неделю заглушал депрессию работой
не помогло
трудоголики - вы лохи

все выходные заглушал депрессию водкой
не помогло
алкоголики - вы лохи

я должен вступить в единую россию, вот что
мне нужно

не хочу быть один
не хочу провести новый год перед ящиком
не хочу кончать с собой исчезать бесследно
хочу стать президентом
чтобы запомнили

мне нужно
мне очень нужно гнать
держать
смотреть и видеть
дышать слышать
ненавидеть
и обидеть и терпеть
и зависеть и вертеть
всех на хую

вселенские планы, забейте
я не могу
я беслан и выжжен и нем и пуст
я вдохнул норд оста и затонул как курск
я божья коровка, которую выпустили
в домодедово, на соседнем рынке
еще где-то по списку
меня забыли на следующий же день
я и сам себя уже не помню
какой в этой жизни смысл резать вены
если все равно вот так получается
я не могу

всю ночь заглушал депрессию стихами
не помогло
поэты - вы лохи

В рамках ликвидации безумия перевёл "Любовь Федры" Сары Кейн. Переводчик из меня паршивый, но может кому пригодится. В любом случае - I am in love. Кейн, при всех заморочках с высасыванием глаз и прочей анальной еблей, была человеком, мне думается, невероятно добрым и сентиментальным. Blasted, Cleanced, Phaedra's Love пронизаны девчачьей, с замиранием духа, любовью, которая создаёт и разрушает планеты - в какой ещё версии "Федры" героиня умирала не от позора, ревности и прочего Дома-2, а от жуткой, антиэгоистичной любви? Гипертрофированный романтизм, когда всё вокруг в кишках, гениталии жарят на барбекю, а любовь Жанной Д'Арк горит на погребальном костре - наше всё.

С другой стороны, говоря в терминах недавней "Меланхолии", депрессия белого человека - это перестать мыться и ждать чуда. "Любовь Федры" - истерически смешная и восхитительно болезненная пьеса, в центре которой не столько сама Федра, сколько Ипполит - он спит, трахается, жрёт, смотрит телек, тянет время, ждёт, пока что-нибудь случится. Чудом становится Федра, которая его, конечно же, любит и совершает самоубийство только ради того, чтобы обвинить Ипполита в изнасиловании и зажечь его жизнь - это её подарок ему на День рождения, ведь ей больше нечего предложить, кроме самопожертвования.

Не знаю, прочитайте, что ли. Оригинал + Перевод

The Second Detail by William Forsythe

Гастроли Национального балета Канады начинаются с четкой стерильности льда и роботов - так переход потенциальной энергии в кинетическую может показать только Форсайт, физика, ясность, анти-балет, балет в вакууме, все одновременно. Синтетический бит Тома Виллемса усиливает имперсональность этого танца, но в какой-то высчитанный (рассчитанный геометрически) момент на сцене появляется девушка в белом (white swan, только в данном случае именно белый лебедь выступает деструктивным, такая изнанка) и всё разрушается: кто-то из танцоров опрокидывает знак THE и вторая деталь становится потерянной. Невероятная хореография для соло и парных эпизодов, но в сети только групповые куски:



Other Dances by Jerome Robbins

Основная претензия - композиционное решение. Вторым номером идет чудесная, но достаточно классическая реинкарнация танцев Барышникова и Макаровой под Шопена. Слишком много романтизма после Форсайта: живое фортепиано (Андрей Стреляев), голубые тона, смесь мазурки и традиционного балета. Восхитительно, тем не менее.

The Man in Black by James Kudelka

Чем дальше в лес. Скрещение кантри-танцулек и современной хореографии под шесть каверов Джонни Кеша на других великих. Три парня и девушка пересказывают тексты песен, управляя телами друг друга словно куклами. Начало совершенно убогое, но вторая половина - когда Кеш поет Резнора, Спригстина и Леннона - компенсирует домохозяечный юморок первой, я даже поплакал немного.



Emergence by Crystal Pite

Внезапный сюрприз - работа ванкуверского хореографа Кристал Пайт. Понравилась больше Форсайта, что уже с ума сойти. Очень страшная вещь: помните, был такой фильм "Мимикрия", где тараканы мутировали в людей, ходили под дождем в плащах из надкрыльев и жвала их слагались в маски человеческих лиц? Здесь же ещё интереснее: из дыры в стене лезут танцоры-насекомые, шуршат пуантами, проводят социальные ритуалы с помощью движения. Психика нечеловека, пересаженная в любое из наших пластичных тел, дает такой заряд ужаса, что другой фильм, "Нечто", покажется детской страшилкой. Симметрией Форсайту идет интереснейший эпизод: костюмы мужчин - топлесс, темные брюки, костюмы женщин - закрытый хитиновым корсетом торс, обнаженные ноги; в какой-то момент на сцене появляется девушка в совершенно прозрачном топе (= топлесс) и темных брюках, т.е. со смещенной ролью, после чего социальная вселенная также разрушается, давая, возможно, стимул к дальнейшей эволюции того/этого мира. Не шибко впечатляющий кусочек есть в сети, чем богаты:

Меланхолия – вымышленная катастрофа, которая происходит здесь и сейчас в головах многих людей. Моя голова похожа скорее на прозрачную комнату, расхераченную свинцовыми шариками Магнето, и в желаниях я попроще - мне бы не планету, а всего лишь турбину самолета как у Донни. Меланхолия происходит с кем-то каждый день, в разных масштабах и с разными последствиями – ничего нового, в принципе, но как красиво это показал фон Триер.

Часть 1. Америка в лице Настасьи Филипповны, простите, Кирстен – в печали, ссала она на ваши 18 лунок для гольфа и ебала вашу рекламу, допотреблялась я, блять, когда же это закончится, пожалуйста, боженька. Мама-британка говорит "Ковыляй отсюда", и никакой помощи не будет, сама как дура сижу. Муж-швед говорит "Спокойствие, только спокойствие", но это не заразно, и ты слишком хорош для меня. Сестра-француженка говорит "Иногда я ненавижу тебя соу мач", но кому какое дело до нормальных реакций, милочка, вы нам интересны, только когда ноги мужьям сверлите. Делать нечего, перестаем мыться, ложимся на спинку, поднимаем лапки.

Часть 2. Ей становится хорошо и спокойно, только когда оказывается, что наконец-то всё, капут, теперь мы все умрём. Это не игра в Малышку Мю, та хоть и знала, что жизнь - зло, но совершала подвиг "встать утром с постели" постоянно и с аппетитом, а не тогда только, когда пасьянс сошелся и механизм катастрофы заведен. Диалогу Шарлотта-Кирстен не хватило одной фразы, которая читалась в глазах, но не была озвучена – "Пожалуйста, отзови эту Меланхолию обратно, это ведь ты всё, ты". На фоне трусливо испускает дух мужское население, страдающее обычно синдромом супермена 24 часа в сутки, потому что мужчины – мясо типа конины, а душа человечества – это только женщины и дети. Помните, кто не покончил с собой, тех поведут на убой, на всё особый резон? И Кирстен ведет их, садится спиной к волне апокалипсиса с готовностью сёрфера, и хватит, титры. Потому что ничего страшного.

Потому что завтра можно проснуться, и встать, и выпить стакан апельсинового сока, и верить, что может быть, всё будет хорошо - несмотря на заёбы величиной с планету.

Девочка двенадцати лет не ходит в школу, она пуста и страдает астигматизмом, ни с кем не общается, потому что запрещает отец, видит в лесу тигра и мертвых. Тигр милый, мертвые тоже. Девочка каждый день возвращается, ложится среди замерзших трупов может быть от одиночества, а может просто с головой плохо. Что-то не так в первую очередь с аутичным отцом, уборщиком в боулинге - он находит тело пропавшего мальчика на дороге и прячет его в заколоченном мотеле, затем учится играть в керлинг и, бросив дочь, несколько дней живет со шлюхой, затем возвращается и везет девочку кататься на санках с другими детьми.

Мертвые, тигр - загадка. Здесь не шестое чувство, конечно (хотя одной из ключевых фраз становится "Я видела тигра", как в другом времени и другом месте "Я вижу мертвых"), здесь отсутствие чувств как таковых - Ханна, выращенная не для убийства, а для несуществования. Фильм про тела, вообще - про то, как они не могут найти души, будто и не знают об их существовании.



Тревожный фильм - тревожный и интересный настолько, насколько может быть керлинг в представлении квебекского коллеги Брюно Дюмона. Удивительная операторская работа, приз за режиссуру и мужскую роль в Локарно. Не маст си, просто хороший фильм, не удалось посмотреть в прокате в Канаде, решил наверстать, понравилось. (Также, начинаю испытывать симпатию к квебекскому - "Жэ вю ун цигр", прелестно.)

Первая сцена. Метро, час пик, по вагону ходит блядовито-упитая попрошайка: "Подайте евро, не больше. У тебя есть монетка? Вот дерьмо." Пассажиры привычно опускают глаза, не реагируют, лишь одна девушка смотрит заинтересованно в спину. Попрошайка возвращается, девушка улыбается неловко, говорит "У меня ничего нет" – и получает несколько пощечин. Когда она молча выскакивает на следующей остановке, Даниэль (Ромен Дюри) выбегает за ней:
– Всё в порядке?
– Да, ничего не случилось.
– Конечно, случилось! Ведь она выбрала вас, а не кого-то другого – пощечина была вам.
– Это ничего.
– Постойте! Почему вы? Это же не случайность!
Девушка убегает. Даниэль:
– Дура.

Затем – полтора часа необязательной и мутной истории Патриса Шеро о некоммуникабельности чувств. Даниэль любит трудоголичку Соню (Шарлотта Генсбур), она доступна ему физически, но не пускает внутрь. Непонятный мужик-сталкер (Жан-Юг Англад) регулярно проникает к нему в квартиру, говорит, что любит и т.п. – Даниэль не доступен ему физически, но в итоге раскрывается внутренне. Месиво из этих двух линий выглядит, как могло бы "Скрытое", снятое Оноре – курьёзно.



Но есть что-то в этом фильме, что застревает комом, какой-то рывок в прежде не показанное, да и сейчас не особо сформулированное. Вроде бы, всё как у Бодрийара: они не живут, они лишь изображают жизнь – это такая усталость после оргии. Что если изображать жизнь тоже не хватает сил и люди свыклись с непреодолимым чувством одиночества: зачем рыпаться, если и так сойдёт?



После "Преследования" кажется, что западное общество придёт к полному Эквилибриуму без всяких таблеток, саморганизуется, сольётся в апофеозе толерантности. Быть живым, в общем-то, уже хуёво – можно нарваться на пару пощечин или на девку из "Антихриста".

Забавный отрывок из мемуаров Теннесси Уильямса – о Евтушенко, капиталистических свиньях и проблеме гомосексуализма в России:

( Read more... )

Застрял на днях в одном из книжных Ванкувера, и оказалось, относительно много русской поэзии. Пушкин, Цветаева, Пастернак (была, в том числе, переписка Пастернак-Цветаева-Рильке, её, простите, даже в Самаре не купишь), и - Вера Павлова, что для этой деревни весьма неожиданно.



Та самая книга, переведенная мужем, Стивеном Сеймуром, про которую интересно написано здесь:

– Каким вы представляете себе читателя, который будет знакомиться с книгой If There Is Something To Desire?

– Эта книжка нацелена на нерусского американца. Мы внушали нашим издателям: у вас будет больше потенциальных читателей, если мы сделаем книгу на двух языках, – вы получите студентов, изучающих русский язык, русских иммигрантов. Они сказали: "Нет. Мы делаем американского поэта". Ну, делайте. Своего американского читателя я представляю себе довольно смутно, хотя я с ним уже встречалась, потому что часто выступала в университетах перед англоговорящей публикой. Я читала по-русски, переводчик – по-английски, а я смотрела на реакцию. Реакция была очень живой. Иногда – плачущие девушки, совершенно такие же, как в Москве или, допустим, в Перми или Мурманске. Сейчас началось цитирование в блогах. Причем люди воспринимают книгу как стихи, написанные по-английски. Им даже в голову не приходит, что это перевод!

– Как вы оцениваете качество этого перевода?

– Лучшего быть просто не могло, потому что, во-первых, мы (перевел книгу на английский язык муж Веры Стивен Сеймур – Прим. ред.) прожили эти стихи вместе, то есть переводчику доподлинно известен жизненный контекст. Во-вторых, мы обсуждали каждое слово. Шутка ли: работа над переводом заняла семь лет!

Перевод, кстати, действительно хороший. Редкий случай, когда поэзия ложится на английский.

С другими странами сравните сами.

Во-первых, у Кати Стелманис (канадка латвийско-итальянского происхождения, оперное образование, один альбом, знаменита тем, что, кажется, единственная пишет музыку, которая нравится и мне, и К.) завелась группа, называется Austra, первый сингл (см. выше) - хороший, альбом - летом. Во-вторых, в ЖЖ больше ничего о музыке не будет, для этого завелся отдельный необязательны бложик: Hell is not enough to fit all the music I like

То, что уже не случилось, почти что не раздражает.
Я не знаю, где ты, без тебя не знаю, кто я.
Дни проходят мимо, не волнуется море,
нету больше планов, слова теперь только звуки –
летишь как аэроплан над городом.
Только б не опустить руки.

Завораживающая работа французского художника и перфоманс-артиста.

У тебя нет души, если ты не страдал - это, впрочем, чисто русская фраза, и нам достаточно трудно принять тот факт, что у тебя нет души и пока ты страдаешь. Душа будто машина, остановилась, кашляет выхлопными газами, сдавленная разрушающейся системой, которая никогда не сможет придти в равновесие. У Лукьяненко в одной из книг была потрясающая в своей простоте метафора на эту тему - там говорилось про расу инопланетян, которые теряли разум с возрастом, потому что уже научились всему в детстве, всем паттернам поведения и жизни вообще. Но если представителя этой расы шокировать чем-то неизвестным, он возвращается к разуму и сходит с ума одновременно, пока не стабилизируется. Разве мы не становимся автоматами по мере жизни? Разве мы хуже инопланетян?

( Плюнь в кроличью нору )

Мы гуляли по самой большой площади Европы и кричали "Адские губы! Адские губы! Обводим кооонтур!" Было весело и тепло, мы сели в автобус и встретили Синди из Goethe-Institut, которая учится со мной в Alliance Française (немцы учат французский в России - бывает и такое), после чего вечер продолжился на четырех языках одновременно, а глаза у родных провинциальных пассажиров полопались. Иногда мне нравится эта осень, солнце и туманы, мои первые слова по-немецки это Ich bin eine Nachteule, и я даже готов признать, что ад – это не все другие, а только некоторые, например, Женя.

Сартр тоже оговаривался, что фразу "Ад - это другие" всегда понимали неправильно. "Я подразумевал, что если наши отношения с другими искажены, повреждены, то другой человек может быть только адом. Почему? Потому что в глубине других людей скрывается самое значимое, что есть у нас - наше самосознание. Когда мы размышляем о себе, пытаемся познать себя, мы используем по существу то, что другие уже знают о нас, мы судим о себе, используя те же средства, что и другие люди, когда судят о нас. Во всем, что я рассказываю о себе, есть толика суждения окружающих. Во всем, что я в себе ощущаю, есть толика суждения окружающих. Следовательно, если мои отношения с другими плохи, то я полностью от них завишу, и на самом деле это означает, что я попадаю в ад. В мире довольно много людей, которые находятся в аду..."

Спектакль "Другие" изобразил это "философским фарсом в ритме танго" – и действительно, коридорный (Дмитрий Мирон) танцевал под Gotan Project, проектор демонстрировал фотографии Микки Рурка и Майка Тайсона в полиции, серьёзная работа философа-экзистенциалиста превратилась в шоу для домохозяек, ах, убил бы, но у коридорного такие бедра, прощаю всё!



Затем Агриппина Стеклова. Божественная женщина, чутко разворачивала плоскую поначалу Инес в демона, ведьму Иванова дня – копна рыжих волос, звериный рык – "Шесть месяцев я горела в её сердце: я всё там сожгла!" Марьяна Спивак в роли Эстель показывала зубы Мерилин, обернувшейся зомби – прекрасная, между прочим, девушка, её надо больше снимать в кино. В общем, все, кроме Аверина – восхитительны.

Пенни. Пенни. Пенни...